Шолом-Алейхем ПРАЗДНИК ТОРЫ

Перепечатано руками

Шолом-Алейхем
СИМХАТ-ТОРА
Зарисовка

Что у трезвого на уме,
то у пьяного на языке.

— Честный человек, тихий, мухи не обидит, — так отзываются о нем в Касриловке, и таким он и в самом деле был.

— Вы не смотрите, что он такое тихоня, как будто двух слов не может связать, в тихом омуте черти водятся! — говорит о нем его хозяин, владелец довольно приличного магазина, реб Лейбке, который пользовался неограниченным кредитом и гордился своими знатными родственниками.

— Горе мне с этим растяпой, господи помилуй, рассказывать тошно, врагу такого не пожелаешь… — говорила его жена Кейле-Бейля. В молодости у неё был роман с Мотлом Шпрайзом, учителем для девочек, а потом она засиделась в девушках, и её с большим трудом удалось выдать замуж за приказчика Зорах-Боруха. У Зорах-Боруха она была второй женой. Чтобы отомстить ему за детей от первой жены, она что ни год рожала ребенка.

— Ничего, могу себе позволить, чтобы моих детей нянчили, — говорила она мужу, а он и в ус не дул, его никогда и дома-то не бывало.

Приказчик Зорах-Борух (в Касриловке его никто иначе и не называл) весь день проводил в магазине, с раннего утра до поздней ночи, обед ему приносили туда же, но поесть ему редко удавалось. Стоило Зорах-Боруху поднести ложку ко рту, как в магазин, будто на зло, являлись покупатели.

Он уже наперед знал, что раз он помыл руки и произнес первые слова предобеденной молитвы, немедленно привалит счастье — ага, вот они, покупатели, два мужика и одна еврейка. Мужики, входя в магазин, задирают головы и смотрят на полки, а еврейка, заметив, что Зорах-Борух собирался обедать, бочком пытается прошмыгнуть обратно в дверь, с лицом праведницы:

— Ешьте, ешьте, реб Зорах, я подожду.

Но не таков Зорах-Борух, чтобы упустить покупателей.

— А чего пожелаете? — давясь куском, спрашивает он женщину и тут же поворачивается к мужикам: — А шо, дядьки, скажете доброго?

Женщина, разумеется, желает того, чего в магазине нет, а мужики признаются, что зашли просто так, посмотреть. И чтобы окончательно отвести от себя подозрение в том, что они, не дай бог, собирались что-то купить, они продолжают стоять ещё несколько минут, задрав головы, а потом тихонько выходят из магазина. Но Зорах-Борух не любит, когда покупатели уходят ни с чем. Он устремляется за мужиками, тащит их обратно.

— Эй, чоловиче, перевернись, я щось маю тоби казати!

Покупатели, однако, не дают себя уговорить и уходят бог их знает куда. Тем временем и женщина успевает выскользнуть из рук Зорах-Боруха и заходит в другой магазин.

Зорах-Борух от огорчения теряет аппетит. А тут ещё появляется хозяин и подсыпает перцу.

— Кто здесь был? — спрашивает реб Лейбке.
— Кому здесь быть? — отвечает Зорах-Борух вопросом на вопрос, глотая неразжеванными целые куски. — Покупатели были.
— Покупатели? Что же они купили?
— Купили… Хворобу они купили.
— Что же ты говоришь «покупатели»?
— А как мне говорить?
— Покупателем называется тот, на котором можно кое-что за­ра­бо­тать.
— А я разве не хочу, чтобы можно было кое-что заработать?
— Ты хочешь заработать? Спасибо и за это…

Хозяин и его человек недовольны друг другом, но оба сдерживаются: хозяин прекрасно значет, что жаловаться ему, собственно, не на что, а человек отмалчивается из почтения к хозяину, как бы тот его ни задел.

Но вот, позвякивая ключами, является хозяйка, и все начинается сызнова:

— Кто здесь был?
— Откуда мне знать? Вот его спроси!
— Кто здесь был? — позвякивая ключами, спрашивает хозяйка при­каз­чи­ка.

Приказчик, проглотив последний непрожеванный кусок, встает, стряхивает крошки с бороды и смотрит на хозяйку.

— Что ты на меня так смотришь? Я спрашиваю тебя, кто здесь был?
— Кому здесь быть? — тем же манером, что и прежде, отвечает Зорах-Борух. — Покупатели были.
— Покупатели? Что же они купили?
— Купили… Хворобу они купили.
— Что же ты говоришь «покупатели»?
— А как мне говорить?
— Покупателем называется тот, который дает за­ра­бо­тать деньги.
— Заработать деньги? Я не меньше вашего хочу, чтобы дали за­ра­бо­тать деньги.
— В самом деле?!

Последние слова произносятся таким тоном и столько яду в них вкладывается, что Зорах-Боруху и обед не впрок. Он счастлив, когда в магазин является какой-нибудь дьявол и велит показать товар, хотя и хозяин с хозяйкой и приказчик, а тем более сам этот покупатель прекрасно знают, что он горе-покупатель, ничего он не купит.

— Так это, значит, ваша последняя цена? Хорошо. Завтра, бог даст, снова загляну.

— Завтра с болячкой! — произносит вслед покупателю Зорах-Борух и получает нахлобучку от хозяина, дабы впредь держал язык за зубами и не говорил за спиной покупателя таких слов; хозяйка же, позвякивая ключами, подливает масла в огонь.

— Что ему от того, что покупатель сюда больше носа не покажет? У него, что ли, голова болит из-за векселя, по которому завтра надо платить?

Зорах-Борух молчит. Он только смотрит на хозяйку одним глазом, и глаз этот говорит без слов: «Платить по векселю? У кого же ещё, как не у меня, голова болит из-за векселя?»

Все трое прекрасно отдают себе отчет в том, у кого болит голова, когда приходит время платить по векселю, и поэтому они некоторое время молчат. Молчанье прерывает не кто иной, как Зорах-Борух. Он вскакивает, будто его обожгла крапива.

— Да, чуть не забыл… Нужно сбегать к священнику, может денег даст… Обещал сегодня дать. А если не даст, то я и не знаю, как мы уплатим по векселю.

Зорах-Борух берет свою палку и отправляется к священнику. В дверях он сталкивается с хозяйкой, которая ворчит, позвякивая ключами.

— Чуть не забыл… Что ему? Столько крови стоит…

В душе все трое знают, на ком держится магазин, кому приходится со­ло­но из-за плохих дел, кто высунув язык гоняется за займом, на кого падает забота об оплате векселя, и все трое уверены, что так оно и должно, что иначе и быть не может.

2

Как ни плохо Зорах-Боруху у хозяев, дома, когда он возвращается поздно ночью из магазина, ему во сто крат хуже. В комнате неуютно; пищат малыши, самовар дымит и никак не хочет закипеть. Кейле-Бейля же, наоборот, кипит вовсю, в ней бурлит, как в котле, она рвет и мечет, почем зря ругает детей, мужа.

— Едоки! Полон дом едоков! У людей дети как дети — кто оспой болеет, кто ногу тебе сломает, а этих и пуля не берет.

Кейле-Бейле грех так говорить, она и сама знает, что грех. Нет такой болезни, нет такой напасти, такого злосчастия, которое миновало бы её дом. А чуть ребенок заболеет — родной или не родной — Кейле-Бейля места себе не находит, тотчас же бежит за врачом, ночей не спит, не забывая при этом пилить и точить мужа:

— Какой из тебя отец? Хорош отец, преданный! Ребенок точно раскаленная сковорода, весь горит, а ему хоть бы что! Без души человек!

А Зорах-Борух молчит, ни слова не скажет в ответ, будто не о нем речь. Зорах-Борух доволен, если ему удасться поесть, а потом пластом повалиться на кровать и заснуть, потому что рано утром, когда сам бог ещё спит, он должен быть в магазине, чтобы посмотреть книги. Утреннюю молитву он произносит наспех, так же впопыхах проглатывает стакан цикория с бубликом и бежит занять у кого-нибудь деньги до окончания ярмарки. А хозяин дуется, а хозяйка ворчит, а жена ругается, осыпает его самими страшными проклятиями — и так весь год, круглый год.

Только один день в неделю — какое счастье, что есть суббота на свете! — Зорах-Борух может отдохнуть. И тогда только он чувствует, до чего разбит, живого места нет, точно лошадь, да простится мне это сравнение, которая тогд только начинает отфыркиваться и поводить боками, когда с неё снимают узду. В субботу голова приказчика Зорах-Боруха свободна от забот, он сбрасывает с себя ярмо, ничего не хочет знать ни о магазине, ни о хозяине с хозяйкой, ни о священнике, ни о покупателях; для него не существует приходо-расходной книги, долгов, векселей, барышей — ничего! Нет над ним господина, не признает он старшего над собой, и жена ему не указ. Один только бог да святая суббота существуют для Зорах-Боруха. И он отдыхает, спит в свое удовольствие, отсыпается за всю неделю. Он надевает субботний кафтан, и субботнюю шапку, и субботние сапоги со скрипом и отправляется в синагогу. Один только раз в неделю он имеет возможность выспаться, один только раз в неделю он имеет возможность поесть по-человечески, и он отдыхает. Зорах-Борух отдыхает душой; Зорах-Борух отдыхает телом. И он благодарит и прославляет всевышнего за славный подарок, который он преподнес своему народу, за милую, сладостную, святую субботу. А ещё сладостнее, ещё милее субботы — праздники. «Какая пасха может сравниться с еврейской? — думает приказчик Зорах-Борух и чуть ли не самому себе завидует, что родился евреем. — Кто ещё может похвастать такими веселыми праздниками, как праздник кущей. Например, или же гошайнорабо, шмини-ацерес*, а тем более праздник торы? Шутка ли сказать, праздник торы! В праздник торы евреи веселятся! В праздник торы евреи выпивают! В праздник торы евреи напиваются!»

Так размышлял приказчик Зорах-Борух и, как мессии, ждёт не дождётся веселого праздника торы.

Мессия так и не приходит, а веселый праздник торы приходит каждый год. И Зорах-Борух чувствует себя как бы заново рожденным; его и не узнать. Обычно тихий, озабоченный, пришибленный, он, как будто очнувшись от сна, вдруг становится живым, веселым, приглашает к себе на «кидуш» и сам принимает приглашения на «кидуш», собственными руками достает кугл из печи и водку пьет, как воду. Ведь праздник торы на земле! В этот день евреи, взявшись за руки, пляшут посередине улицы.

Гай-да!
Дри-да-да!
Рамтеройдада!

Проходящие мимо мужики останавливаются посмотреть, как пляшут и дурачатся евреи.

— Оце гарно, коли вже жид да напився!..

Приказчик Зорах-Борух пьет напропалую, за весь год напивается, пьет до тех пор, пока не теряет облик человеческий, чуть собственное имя не забывает, и тогда в нём просыпается злость. Он начинает рваться к своим хозяевам, чтобы хоть раз отыграться на них, всю правду высказать им в глаза, — что на уме, то на языке, — хоть раз душу отвести!

— Я им покажу, черт их побери! — кричит Зорах-Борух.

Но к хозяевам его не пускают. Кейле-Бейля, призвав на помощь старших детей, крепко держит его за руки, а он вырывается, кидается во все стороны, дерется и кричит как безумный:

— Пустите меня! Пустите меня! Я им покажу, чёрт бы их побрал!..

Кейле-Бейля боится, как бы муж и в самом деле не побежал к хозяевам и не набросился на них: ведь он тогда лишится службы. Поэтому она его изо всех сил удерживает, связывает ему руки за спиной полотенцем, бросает его на кровать, своего растяпу, и запирает дверь. Трудно представить себе, что это он, Зорах-Борух, буйствует, тот самый тихий Зорах-Борух, который и мухи не обидит, вдруг бьет посуду, лезет в драку и кричит благим матом:

— Пустите меня! Пустите меня! Чтоб его чёрт побрал!..

Зорах-Борух буйствует до тех пор, пока не начинает заливаться слезами, плакать, как дитя. Он вдруг вспоминает об отце, который умер двадцать с лишним лет назад, ведь какой у него был отец, какой отец!.. И он рыдает, бедный сирота, горько плачет до тех пор, пока не засыпает.

На следующий день чуть свет, когда сам бог ещё спит, приказчик Зорах-Борух уже в магазине; он просматривает книги, потом наскоро произносит молитву, проглатывает свой стакан цикория с бубликом и бежит занять денег до окончания ярмарки. А хозяин дуется на него, а хозяйка ворчит, позвякивая ключами, а дома жена ругается, осыпает его самими страшными проклятиями, и так весь год, круглый год, пока опять не наступит праздник торы.


* Шмини-ацерес — восьмой день праздника кущей.

Метки: ,

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s


%d такие блоггеры, как: